В современной мировой экономике динамика выбросов парниковых газов неразрывно связана с промышленной и торговой политикой крупных государств. Исследование НИУ ВШЭ демонстрирует, что влияние «зеленых» мер неоднородно и во многом определяется их структурой: одни ускоряют снижение выбросов, другие — могут его замедлять. Эксперты обсудили, какие инструменты работают эффективнее в условиях глобальной фрагментации экономики, риски протекционизма и значение международной кооперации.

Институт экономики природных ресурсов и изменения климата НИУ ВШЭ провел научный семинар «Декарбонизация в мире торговых барьеров и промышленных политик», посвященный взаимосвязи климатической, промышленной и торговой политики.

Директор ИЭПРИК НИУ ВШЭ Игорь Макаров, открывая семинар, отметил, что в последние десятилетия декарбонизация тесно переплетается с торговой и промышленной политикой. Особенно активно обсуждение этой темы началось после принятия в 2022 г. в США закона о снижении инфляции, ставшего ярким примером использования промышленной политики для стимулирования «зеленого» развития и поддержки национальных производителей в ряде отраслей.

Он подчеркнул, что промышленная и торговая политика активно используются многими странами, в том числе Китаем, для ускорения «зеленого» развития. В частности, США еще при прежней администрации приняли ряд мер по поддержке национальных производителей солнечных элементов от внешней конкуренции.

Докладчик, эксперт Лаборатории изменения климата ИЭПРИК Егор Муравьев, отметил, что рост выбросов парниковых газов продолжается. Необходимость его прекращения или, по меньшей мере, замедления ставит вопрос о том, каким образом этого достичь. В идеальной модели возможно установление глобальной цены на выбросы углерода и свободное распространение низкоуглеродных технологий через международную торговлю и инвестиции. Однако в текущих условиях наблюдается приоритет национальных интересов над глобальными, а также рост внимания к вопросам безопасности по сравнению с эффективностью, когда автономность производства высокотехнологичной продукции становится важнее ее конечной стоимости.

В этих условиях возникает вопрос: способна ли «зеленая» промышленная политика расширить предложение низкоуглеродных товаров или, напротив, может его сдерживать — как отмечал экономист Дэни Родрик. Ряд исследователей полагает, что активная промышленная политика может привести к удорожанию низкоуглеродных технологий, указывая, что волна «зеленой» промышленной политики 2008–2009 гг. не привела к существенной декарбонизации.

В этой связи важно понять, связано ли проведение «зеленой» промышленной политики со снижением выбросов, особенно в условиях регионализации и фрагментации мировой экономики.

Егор Муравьев пояснил, что изучал влияние промышленной и торговой политики на декарбонизацию, анализируя данные о мерах государственной поддержки снижения выбросов, стимулирования производителей «зеленых» технологий и ограничениях торговли товарами и технологиями из списка низкоуглеродных технологий МВФ, включающего 135 субпозиций, в том числе подвыборки товаров для чистой энергетики и транспорта.

Он отметил, что в последние годы объем торговли низкоуглеродными технологиями превысил один триллион долларов США. При этом в последнее десятилетие экспорт таких технологий замедлился, особенно в страны Глобального Юга, на фоне быстрого роста ограничений в торговле «зелеными» товарами.

Среди мер промышленной и торговой политики, направленных на разработку и производство собственных низкоуглеродных технологий и материалов, он назвал импортные тарифы, стимулирующие меры (гранты, субсидии, налоговые льготы и др. — всего 42), а также ограничительные меры, включая локализацию сборки и требования для доступа к государственным закупкам (в общей сложности 23). Такие инструменты «зеленой» промышленной политики активно применяют более 40 стран.

Докладчик сообщил, что для оценки влияния мер «зеленой» промышленной политики на объем выбросов использовалась панельная регрессия, учитывающая данные о торговых ограничениях из базы Global Trade Alert, а также о стимулирующих и ограничительных мерах.

Расчеты показали, что рост числа таких мер на 1% приводит к ограниченному (на 0,0024–0,014%) снижению выбросов парниковых газов. При этом более значимыми оказываются ограничительные меры, эффект которых достигает не менее 0,018%, тогда как влияние повышения импортных пошлин статистически незначимо. Стимулирующие меры оказываются значимыми при наличии накопленного эффекта от уже реализованной «зеленой» промышленной политики. Лидером по числу и эффективности таких мер является Китай.

Это означает, что в России, где инструменты промышленной политики активно используются для стимулирования национальной экономики, включая развитие возобновляемых источников энергии и электротранспорта, «зеленая» политика может стать эффективным инструментом развития технологий декарбонизации и адаптации экономики к глобальному низкоуглеродному ландшафту.

Это способно принести множественные выгоды, включая повышение эффективности экономики и снижение экологического ущерба. При этом важно развивать кооперацию в сфере промышленной политики с партнерами по БРИКС, часть которых активно применяет такие меры и одновременно вводит ограничения на потребление высокоуглеродной продукции.

Дискуссант, заместитель декана экономического факультета МГУ по научной работе Александр Курдин, подчеркнул значимость представленного исследования. По его мнению, оно подтверждает необходимость координации усилий различных государств в сфере декарбонизации. Работа эмпирически показывает, что применение мер «зеленой» промышленной политики способствует снижению выбросов.

В настоящее время промышленная политика переживает этап возрождения, и важно, чтобы она не ограничивалась регулированием, а сохраняла рыночные стимулы. В последние годы заметна ориентация многих стран на низкоуглеродную промышленную политику. Важно также, чтобы государственные закупки, играющие существенную роль в российской промышленной политике, были ориентированы на снижение экологического вреда.

Эксперт обратил внимание на ключевую дилемму: меры по «озеленению» экономики могут замедлять экономический рост, однако отказ от них создает риски для окружающей среды и долгосрочной устойчивости экономики.

По его мнению, необходимо оценивать соотношение инвестиций и результатов «зеленой» промышленной политики, включая стоимость снижения выбросов. Он также отметил важность разграничения торговой и промышленной политики, уточнения их эффектов и выстраивания их оптимального сочетания.

Экономист Евгений Варфоломеев рекомендовал углубить исследование, отметив, что снижение выбросов может быть связано не только с «зеленой» промышленной политикой, но и с общей тенденцией перехода ряда стран к снижению потребления ископаемого топлива и экологического воздействия.

По его мнению, важную роль в эффективности новой промышленной политики играет стремление к технологической независимости и импортозамещению. Например, локализация производства турбин может сопровождаться ростом издержек и увеличением выбросов, что снижает результативность «озеленения» промышленной политики.

Он также подчеркнул, что в России значительный эффект может дать более активное внедрение энергосберегающих технологий и совершенствование учета выбросов.

Подводя итоги дискуссии, Игорь Макаров отметил, что страны при снижении выбросов в первую очередь руководствуются национальными интересами, включая задачи экономического развития и улучшения экологической ситуации.

По его мнению, России необходимо снижать углеродоемкость экономики для развития более сложных производств и стимулирования передовых технологий. «Главным инструментом декарбонизации отечественной экономики может стать диверсификация и развитие менее энергоемких отраслей», — подчеркнул он. Такой подход способен объединить интересы сторонников экономического роста, технологического развития и экологической повестки.

Игорь Макаров также отметил, что ЕС, делавший акцент преимущественно на регулирующих мерах и в меньшей степени на стимулировании инноваций, достиг меньших результатов по сравнению с Китаем, который начал с прямой поддержки производителей ВИЭ и дополнил ее введением цен на углерод. В результате в ЕС темпы декарбонизации замедлились, тогда как в Китае этот процесс обеспечивает около половины экономического роста.

При этом он подчеркнул, что значительную роль в успехе Китая сыграл эффект масштаба, и прямое воспроизведение китайского опыта в других странах может быть ограничено.

Отвечая на вопрос о роли Китая в добыче и производстве редкоземельных металлов, Игорь Макаров отметил, что эффективность промышленной политики определяется не только ее качеством и объемом инвестиций, но и наличием ресурсной базы. Он также привел пример Индии, которая в последние годы активно развивает технологии и производство ВИЭ, благодаря чему высокие темпы экономического роста не сопровождаются пропорциональным увеличением выбросов.

Егор Муравьев отметил, что драйверами развития «зеленой» промышленной политики могут выступать как прямые экономические эффекты, так и кооперация стран и отраслей, заинтересованных в снижении выбросов.